Орловский август хранит тайны турецких послов и ливенского мятежа
Лето подходит к концу, а для Орла август всегда означает прежде всего подготовку к главному городскому празднику – 5 августа. Но если отвлечься от привычных торжественных мероприятий, выяснится, что за пять веков последний летний месяц запомнился далеко не только событиями 1943 года. В архивах сохранилось множество других сюжетов из жизни города.
В очередном выпуске «Нестёртых дат» собраны именно такие: менее громкие, но важные для Орла истории, которые незаметно сформировали жизнь сегодняшнего города.
Как орловские нэпманы проиграли борьбу за свободу торговли
Наш экскурс по августовским вехам начнётся с дня, когда Орёл, ещё не до конца отмывшийся от копоти Гражданской войны, попытался примерить на себя пиджак респектабельного дельца. 1 августа 1923 года в городе открылась губернская товарная биржа – амбициозное дитя НЭПа, призванное обуздать хаос, в который погрузилась экономика региона «благодаря» Военному коммунизму.
Декрет 1921 года о замене продразвёрстки (о ней и её губительных последствиях для Орловщины мы ещё поговорим) натуральным налогом уже легализовал свободную торговлю, и вчерашние «мешочники», которых ещё недавно могли расстрелять за спекуляцию, внезапно стали законными участниками рынка. Но возник главный вопрос: как организовывать оптовые сделки между государственными трестами, кооперативами и частным капиталом?
Чтобы понять масштаб события, нужно сопоставить тогдашнюю товарную биржу с современностью. Это не был фондовый рынок в сегодняшнем понимании. В 1920-е годы товарная биржа выполняла роль организованного оптового рынка для реального сырья. В условиях разрухи и отсутствия устойчивой связи она решала три ключевые задачи: устанавливала объективную рыночную цену на продукцию (котировку), обеспечивала стандарты качества и гарантировала юридическую чистоту сделок через независимый арбитраж.
Для аграрной Орловской губернии появление такого института стало важнейшим шагом. Биржа открылась 1 августа 1923 года – чуть позже, чем в соседних Воронеже или Курске. Управление биржей было строго выборным. В орловский биржевой комитет вошли председатель, два его заместителя, шесть членов комитета и один секретарь. При бирже сразу создали четыре специализированных института:
- Арбитражная комиссия – оперативно разрешала коммерческие споры между купцами и гострестами без затяжных бюрократических судов;
- Котировальная комиссия – фиксировала реальные рыночные цены на товары и защищала рынок от ценового произвола;
- Бюро по регистрации внебиржевых сделок;
- Консультационное бюро – помогало начинающим предпринимателям разбираться в дебрях советского налогового законодательства.
Главным предметом торгов на Орловской бирже прогнозируемо стал хлебофураж – зерно, фуражная пшеница, рожь и овёс. Город быстро наполнился шорохом свежей типографской краски: биржа издавала собственный «Биржевой вестник», а позже – «Бюллетень Орловской товарной биржи», где котировки пуда ржи и аршина мануфактуры обсуждались местными нэпманами с тем же азартом, с каким сегодня следят за курсом валют.
Однако за этой деловой суетой стоял жёсткий и расчётливый контроль государства. Ещё в сентябре 1922 года Совет труда и обороны (СТО) принял постановление, обязавшее все государственные учреждения и кооперативы регистрировать свои внебиржевые сделки в специальных бюро при биржах. Причём сборы за регистрацию «сторонних» сделок биржи взимали повышенные. Этот хитрый финансово-административный манёвр убивал двух зайцев: искусственно раздувал официальные биржевые обороты и давал большевикам тотальный контроль над всеми движениями частного и государственного капитала.
Пока на бирже заключались крупные контракты, в самой структуре орловской торговли разворачивалась тихая драма классового удушения. В первые годы НЭПа Советская власть терпела частника лишь потому, что официальные госорганы были неповоротливы и не могли самостоятельно накормить города.
Статистика Орловской губернии тех лет наглядно отражает эту борьбу: в 1923–1924 годах на одну общественную или кооперативную лавку в Орле приходилось 9 частных. Частный капитал безоговорочно доминировал в городской рознице. Но государственная машина быстро училась. Посредством налогового пресса и поддержки потребительской кооперации к 1925–1926 годам соотношение изменилось: на одну гославку приходилось уже всего 3–4 частные. Удельный вес обобществлённого сектора в городах вырос в 2,5 раза.
Вытесняемый из орловских городов частный капитал начал дробиться и уходить в деревню, где контроль был слабее. За четыре года (с 1922 по 1926) сельская торговая сеть Орловской губернии поднялась в полтора раза (на 50%). Настоящий взрыв произошёл в секторе мелких лоточников и разносчиков – так называемых «торговцев I разряда», торговавших с рук, с земли и переносных лотков. Постановлением Наркомфина от 5 мая 1925 года мелкие сельские торговцы I разряда были полностью освобождены от патентного сбора. Воспользовавшись этой льготой, орловский частник моментально ответил массовым выходом на сельский рынок: всего за один год (с 1924 по 1925) число мелких торговцев I разряда в деревнях Орловщины увеличилось в 4 раза (с 137 до 594 человек).
Однако этот всплеск активности в глуши был лишь короткой агонией перед финалом НЭПа. Укрепляющаяся система сбыта гострестов и потребкооперативов планомерно сжимала кольцо. В 1927 году правительство взяло курс на ликвидацию региональных рынков. Из десятков советских бирж власти решили оставить только 14 крупнейших узлов в ключевых промышленных и логистических центрах страны (в Москве, Ленинграде, Харькове, Ташкенте, Владивостоке и др.). Орловская губернская биржа в этот элитарный перечень не попала и была закрыта.
Окончательную точку в истории русского капитализма образца 20-х годов поставил Совнарком СССР в феврале 1930 года, издав постановление «Об упразднении товарных бирж и фондовых отделов при них». Свободный поиск выгоды окончательно уступил место командно-распределительной системе и госплану.
Августовское открытие 1923 года так и осталось в архивах лишь коротким эпизодом, когда государству на мгновение пришлось разрешить людям считать деньги самостоятельно, прежде чем полностью забрать этот процесс в свои руки.
Дипломатическая миссия турецких «партнёров»
В 1793 году тихая провинциальная жизнь Орла была нарушена весьма экзотическим даже по нынешним меркам событием – 7 августа в город приехал турецкий посол. Османская делегация во главе с чрезвычайным уполномоченным послом императора Оттоманского беглербея румелийского Рашифом Мустафой эфенди двигалась в тогдашнюю столицу империи Петербург из города Дубоссары (ныне территория пока ещё независимой Молдовы) по строго выверенной имперской траектории.
Для Орла, ставшего важным транзитным узлом на южном почтовом тракте, этот визит превратился в демонстрацию государственной состоятельности, где каждая съеденная турками буханка хлеба работала на авторитет короны.
Для начала стоит разобраться, зачем вообще турки решили посетить далёкую и холодную Россию да ещё в логистических реалиях XVIII века, когда такое путешествие занимало несколько месяцев (в нашем случае дипмиссия османов выдвинулась из Дубоссар в июне,а добралась до точки назначения – Зимнего дворца – только в октябре).
Дело в том, что в 1791-1792 годах между Российской и Османской империями был подписан Ясский мир – очередной итог не первой и не последней Русско-турецкой войны. Договор подписали, но вот многие нюансы мирного сосуществования двух империй не обговорили. Именно для уточнения таких конкретных механизмов и был направлен в Петербург Рашиф Мустафа.
Рашиф Мустафа эфенди являлся беглербеем – в современных реалиях это что-то наподобие губернатора крупного федерального округа, командующего местными войсками . Он представлял в Румелии центральную власть султана, контролировал местных беев (чиновников), собирал налоги и отвечал за порядок и безопасность. Румелия – это та самая Порта, т. е. европейская часть Османской империи, граничащая с Россией. После подписания Ясского мира ей было экономически необходимо наладить экономические связи со вчерашним врагом и нынешним партнёром в лице северного соседа. Именно поэтому Рашиф Мустафа направился на аудиенцию с русской властью в далёкий город на Неве.
Так вот Орёл в этой многомесячной логистической цепочке играл роль ключевого промежуточного рубежа. Приём иностранного посольства такого уровня в конце XVIII века был сложнейшей административной операцией, где дипломатический протокол напрямую зависел от транспортных возможностей на местах. Пышная встреча должна была продемонстрировать османам богатство империи, её способность быстро мобилизовать ресурсы в провинции и то, что власть крепко держит ситуацию под контролем даже вдали от столицы.
Подготовка к транзиту началась за несколько месяцев до того, как турецкий караван показался на горизонте. Граф Александр Безбородко, руководивший внешней политикой страны, разослал наместникам подробнейшие инструкции. В них до мелочей регламентировалось всё: количество сменных лошадей, нормы довольствия для свиты, организация ночлега и требования к безопасности дорог. На организацию этого транзита Екатерина II выделила Орлу внушительные по тем временам 10 тысяч рублей.
Орловскому наместнику Александру Беклешову предстояло перевести столичные директивы в плоскость реальных дел. Ключевую роль в решении этой задачи сыграло местное купечество. Четверо крупных орловских купцов взяли на себя государственные контракты на поставку провианта, а ещё восемь выступили их поручителями перед казной. Это была отработанная схема взаимного доверия, гарантирующая, что в случае форс-мажора бизнес ответит собственным кошельком, спасая репутацию государства.
Для понимания масштаба: ежедневная потребность турецкой свиты составляла 2800 пшеничных хлебов – это больше тонны выпечки в сутки. Местным пекарям пришлось выстраивать отдельную логистическую цепочку от закупки качественной муки до круглосуточной работы у печей. Огромные объёмы хлеба служили наглядным доказательством ресурсной базы империи: гостям демонстрировали, что Россия способна без труда прокормить любую армию, пусть даже и дипломатическую. Если в местных лавках возникал дефицит редких товаров, купцы оперативно задействовали свои торговые связи, спасая престиж региона.
Схожая история развернулась и с иллюминацией. В конце XVIII века уличного освещения в провинции не существовало, но погрузить турецкого наместника в темноту орловских переулков было недопустимо. Власти закупили 750 сальных свечей. Этот жест не был праздным украшательством: свет в тёмном городе символизировал уважение к гостю и одновременно показывал возможности местной власти, способной организовать массовое освещение целого уездного центра в сжатые сроки.
Успех этого визита показал, как мелкая бытовая рутина работала на большую геополитику. Но для самого Орла транзит Рашифа Мустафы имел вполне осязаемый прикладной эффект.
Подготовка дорог, укрепление мостов и приведение в порядок постоялых дворов проводились ради комфорта высоких гостей, но вся эта обновлённая инфраструктура осталась городу в качестве побочного эффекта имперской логистики. В итоге визит вчерашнего врага стал для Орловщины не просто ярким историческим эпизодом, а драйвером развития, заставившим местную административную машину сработать без сбоев. Прямо-таки фольклорный сюжет, когда к приезду высокопоставленного визитёра провинциальный город вдруг неожиданно оживает.
Мятежный город Ливны
Если август конца XVIII века ознаменовался для Орла визитом турецкого посла и вытекающими из этого последствия радостными инфраструктурными улучшениями, то начало XX века «порадовало» Орловский край визитами продотрядовцев.
Построение светлого коммунистического будущего сопровождалось по всей России продразвёрсткой – системной экспроприацией нажитого крестьянами «капитала», а проще говоря – изъятием хлеба. Не стала исключением и Орловская губерния.
С весны 1917 года по всей Орловщине аппетиты большевиков усилились. Продотряды не церемонились с крестьянами, изымая на нужды построения светлого будущего последние хлебные крохи.
Параллельно с изъятием «натурального капитала» шли аресты, расстрелы и прочие акты устрашения крестьянской общины, а также искоренение религиозного сознания путём осквернения храмов и изъятия церковных ценностей. Особенно сильно это давление сказалось на Ливенском уезде – богатом чернозёмном крае с крепкими крестьянскими традициями. К тому же здесь исторически были сильны левые эсеры, позиционирующие себя как защитники крестьянства. И вот 14 августа 1918 года точка кипения была достигнута.
Поводом к взрыву стала попытка продотряда силой забрать зерно нового урожая. Крестьяне Ливенского уезда, понимая, что подчинение означает голодную смерть зимой, отказались отдавать хлеб и разоружили отряд. Волна недовольства мгновенно переросла в полноценное восстание. Уже 16 августа многотысячная толпа крестьян вошла в Ливны.
Местные советские органы власти и малочисленный красный гарнизон оказались не готовы к организованному сопротивлению и спешно бежали. Лидеры местного исполкома и ЧК были ликвидированы, а город на несколько дней полностью перешёл под контроль восставших. К 17-19 августа мятеж перестал быть локальным инцидентом: пламя крестьянской войны грозило перекинуться на соседние Елецкий и Ефремовский уезды, угрожая Воронежу, Орлу и даже Москве.
Реакция большевиков была быстрой и беспощадной. Орёл в этой карательной операции сыграл ключевую роль, став координационным и командным центром подавления. Именно отсюда направлялись оперативные отряды и принимались решения. 20 августа к восставшим Ливнам подошли регулярные части: интернациональный отряд из Орла, «железный полк» из Курска и тяжёлый бронепоезд.
Против крестьянской массы, вооружённой преимущественно вилами и старыми ружьями – эхом Первой Мировой войны, применили артиллерию. Техническое превосходство регулярных войск решило исход дела за одни сутки: засады в окрестностях города были ликвидированы, а само восстание фактически утоплено в крови.
С 21 по 23 августа в уезде начались массовые обыски и зачистки. Владимир Ленин лично направил в Орловскую губернию телеграммы с требованием самых жёстких, показательных расправ над зачинщиками, чтобы пресечь любые попытки бунта в других регионах.
Подавление восстания укрепило позиции большевиков в Орле, но одновременно показало хрупкость их власти в сельской местности. Осознав бесперспективность открытых бунтов против пулемётов и артиллерии, ливенское крестьянство сменило тактику. Открытая война уступила место глухому пассивному сопротивлению: зерно начали закапывать в землю, мобилизацию в Красную Армию саботировать, а работу на полях сводить к минимуму. Этот скрытый саботаж в итоге лишь усугубил продовольственный кризис в стране.
Ливенский бунт стал для Советской власти тяжёлым и наглядным уроком. Именно здесь, в расстрелянных ливенских полях августа 1918 года, большевики осознали, что политика Военного коммунизма ведёт к экономическому тупику и без компромисса с деревней удержать страну не удастся. Этот кризис доверия в итоге заставил партию пойти на попятную и объявить НЭП в 1921 году, о котором в контексте орловской торговой биржи были написано в первой главе.
В Советское время эти события стыдливо замалчивались или списывались на «кулацкий мятеж». Сегодня же очевидно: это была трагедия огромного масштаба, показавшая, что крестьяне для Советской власти – лишь попутчики, но никак не составная часть грядущего коммунистического будущего. А с попутчиками, если они не согласны, можно разобраться и быстро показать им, кто здесь власть, а кто «мелкобуржуазный элемент».
Вчерашнее прошлое на Итальянской
Заканчивается наше непростое путешествие по августовским датам Орла событием, которое ещё вчера было обыденностью для города и даже предметом гордости, а сегодня является очередной страницей истории, когда Россия ещё была активно вовлечена в глобальные «сети капитала».
26 августа 1996 года в промышленной зоне на улице Итальянской в Орле официально открыли завод «Кока-Кола Боттлерз Орёл». Для середины 90-х это был настоящий символ того, что большой мир, наконец-то, заметил наш регион. Построили всё быстро, за восемь месяцев, внедрив все стандарты чистоты и дисциплины.
Интересно, что за орловской газировкой стояли вовсе не американцы из Атланты, а прагматичные греки-киприоты из семьи Левентис. уходящей корнями глубоко в историю глобального бизнеса.
Расследование этой корпоративной цепочки переносит нас в 1969 год, когда в Афинах зарегистрировали компанию Hellenic Bottling Company S.A., получившую от американской The Coca-Cola Company эксклюзивные права на розлив шипучего напитка в Греции.
В те годы рынок «Эллады» был пустым полем, примерно таким, как российский в 90-е, поэтому предприимчивые дельцы из-за океана начали открывать там свои «филиалы». Выбор Греции был также оправдан с логистической точки зрения – оттуда было удобно поставлять продукцию в Восточное Средиземноморье, на Балканы и далее – в Восточную Европу.
Настоящий прорыв случился в 1981 году, когда Анастасиос Левентис, киприот греческого происхождения, основал Nigerian Bottling Company в Нигерии. Его родственник Константин (Дино) Левентис в конце 70-х вернулся в Лондон из Западной Африки и начал агрессивно строить европейскую империю безалкогольных напитков.
В 1996 году греки зашли в Орёл, объединившись с местным предпринимателем Виталием Кузнецовым, которому достались скромные 2% акций. А уже в 2001 году CCHBC провела мегасделку, официально выкупив орловский завод (вместе с площадками в Москве и Петербурге) напрямую у американской The Coca-Cola Company, окончательно закрепив Орёл на своей глобальной карте.
Завод снабжал шипучим напитком не только Орловщину, но и ещё девять соседних областей, став главным поставщиком «праздника, который всегда с тобой».
Предприятие исправно росло, возило школьников на экскурсии и в 2012 году даже обновилось – в производство соков Pulpy влили внушительные 17,5 миллиона евро. Но экономическая логика мировых холдингов лишена сентиментальности. Причинно-следственная связь привела к тому, что в 2016 году руководство Coca-Cola Hellenic объявило об остановке линий в Орле. Решение объяснили просто: нерентабельная логистика и сезонность. Орловская площадка проиграла конкуренцию более крупным узлам, и никакое качество продукции не спасло завод от закрытия. Осенью 2017 года цеха окончательно замолчали, а спустя год на улице Итальянской началась совсем другая история. За 2,4 миллиарда рублей комплекс выкупила компания IVC Group. Там, где годами смешивали сироп с водой и углекислым газом, теперь начали выпускать ПВХ-покрытия.
Сегодня дата 26 августа вызывает лишь лёгкую ностальгическую улыбку. История завода Coca-Cola на улице Итальянской, конечно, не сравнится с драматизмом Гражданской войны или визитами заморских послов, но от этого не становится менее значимой для понимания местного быта.
Наличие целого завода по массовому изготовлению шипучей «американской мечты» было в 90-х и нулевых куда большим, чем просто розлив газировки. Это был осязаемый символ приобщения к «глобальному миру», обещание беззаботного праздника, который всегда с тобой, и реальные, хорошо оплачиваемые рабочие места. Этот символ так и остался в той эпохе, а сама «мечта» в конце 10-х годов нового века оказалась вполне прагматично и окончательно закатанной в рулоны коммерческого линолеума.
Подписывайтесь на ОрелТаймс в Google News, Яндекс.Новости и на наш канал в Дзен, следите за главными новостями Орла и Орловской области в MAX и telegram-канале Орёлтаймс. Больше интересного контента в Одноклассниках и ВКонтакте.
