Почему у нас не любят Лескова

В этом году исполнилось 195 лет со дня рождения Николая Семёновича Лескова. (16 февраля). А 155 лет назад, в  ноябре 1871 года, впервые вышел отдельной книгой его скандальный роман «На ножах». До сих пор скандальный.

В советское время Лескова издавали выборочно. В школе нам твердили про «лесковские сказы» и в связи с ними частенько цитировали Максима Горького о «свинцовых мерзостях русской жизни», якобы отражённых в  творчестве писателя из Орла.  Христоматийно Лескова ставили в один ряд с «обличителями крепостничества».

Однако ещё в начале XX века русский поэт  Игорь Северянин написал о нём: «Достоевскому равный, он прозёванный гений». Равным Достоевскому признавал Лескова и  такой авторитет мировой культуры как Томас Манн. Но на родине, в России, писателя не любили ни при жизни, ни теперь.

В 1864 году вышел в свет роман Лескова «Некуда». И что же увидела в нём «демократическая общественность» того времени? А то, что так называемым «прогрессивным течением общественной мысли» балуются от скуки спивающиеся провинциальные разночинцы  и помещичьи  дочки и сыночки, решившие «порвать со своим классом», но не умеющие жить своим трудом. Эти «передовые» молодые люди   призывают «залить кровью Россию»: «Пять миллионов вырезать, зато пятьдесят пять останутся и будут счастливы». По их мнению, национальные начала в человеке – вредная выдумка, поскольку «отечество человеческое безгранично». Все эти «свободные от предрассудков»  умники также убеждены, что любовь – это всего лишь «церковные глупости», и только законы физиологии связывают мужчин и женщин. А ведь нечто  подобное мы слышим и до сих пор!

Со «старой правдой»( выражение Лескова) эти господа «на ножах». Они отрицают её как гиль, то есть нелепицу. Отсюда и «нигилисты»,  то есть отрицающие всё, по их мнению, надуманное, нелепое, как бы не существующее, что нельзя посчитать, смонтировать, объяснить логически, пощупать руками. Такой нелепицей представляется им и «старая правда», мораль, Бог. И свой новый роман, опубликованный в 1871 году,  Лесков так и назвал   – «На ножах».

В нем писатель  развивает  тему нигилизма, точнее сказать, – постнигилизма, то  есть раскрывает явление в его развитии,  «в пределе», как говорят математики. «Я не знаю, что такое настоящий нигилист, но никак не доберусь способа отделить настоящих нигилистов от шальных шавок, окричавших себя нигилистами», – пишет Лесков.

Но  в новом романе всё-таки есть «честный  нигилист» – майор  Форов, которому противопоставлены бежавшие  из Петербурга от своих проблем Горданов, Висленев, Бодростина.

Лесков ясно видит всю несостоятельность этих людей, которых «передовые идеи» привели к самому заурядном банкротству. Оказавшись на мели, отрицатели «старой правды» превращаются в законченных циников, не связанных никакими нравственными «путами», ведь все они по-прежнему уверены, что все это гиль. Но только теперь вместо теоретических споров о прогрессивных идеях эти господа строят преступные планы обогащения за счёт других.

Таких взглядов на «святое святых» демократическая общественность писателю не простила. «На горизонте литературном я не вижу ничего, кроме партийной, или, лучше сказать, направленской лжи, которую я понял и служить ей не могу», – написал Лесков, и оказался в одиночестве.

Он бедствует, его не печатают, ему отказывают в материальной помощи. Оказывается,  вопреки распространённому убеждению,  в то время журнальный, издательский мир прогрессивного направления был достаточно массовым и влиятельным для того, чтобы объявить бойкот неугодному автору.

Выручает писателя издатель М.Н. Катков, о котором говорили в те годы, что он «более благонамерен, чем само правительство». Именно в журнале Каткова «Русский вестник» и публикуется  новый роман Лескова «На ножах». И произведение это местами выглядит удивительно современно. Но, как и полтора века назад, оно сегодня также ставит автора в  положение непонятого гения.

Ну скажите, кому в наши дни может понравиться, например, такой монолог с отголосками «старой правды»:

– Начинай назад тому семь лет, ты, молодой студент вошел в хижину бедную, Богом хранимую в качестве учителя двенадцатилетнего мальчика и, встретив в той хижине  «за Невой широкою деву светлоокую», ты занялся развитием сестры более, чем уроками брата. Кончилось всё это тем, что «дева» увлеклась пленительною сладостью твоих обманчивых речей и, положившись на твои сладкие приманки в алюминиевых чертогах свободы и счастья, в труде с беранжеровскими шансонетками, бросила отца и мать и пошла жить с тобою «на разумных началах», глупее которых ничего невозможно представить».

Так иронизирует о своем нигилистическом прошлом госпожа Бодростина в разговоре с Гордановым.

Или, к примеру, кто сегодня согласится принять «старую правду» в таком диалоге, который ведут Форов  и священник ЕвАнгел с Висленевым :

«Христианство – это ведь дело слишком серьёзное и великое: его не повалить.

– Оно даже хлебом кормит, – вмешался Форов.

– А как же это кормит христианство хлебом?

– Да вот так. Во многих местах десятки тысяч людей, которые непременно должны умереть  в силу обстоятельств с голоду, всякий день сыты. Петербург кормит таких двадцать тысяч и все «по сущности христианства». А уберите вы эту сущность на три дня из этой сторонушки, вот вам и голодная смерть, а ваши философы этого не видали и не разъяснили.

– Дела милосердия ведь возможны и без христианства.

– Возможны, да… не всяк на них тронется из тех, кто нынче трогается.

– Да, со Христом-то это легче, – поддержал Евангел. – Со Христом жестокое-то делать труднее».

А вот следующий вопрос звучит сегодня так часто, что даже как-то странно прочитать его в романе полутора вековой давности:

– Скажите, зачем же вы живёте в такой стране, где по-вашему, все так глупо, где все добрые дела творятся силой иллюзий и страхов?

– А где же мне жить?

– Где угодно!

– Да мне здесь угодно. Я здесь органические связи имею.

– Например?

– Например, пенсион получаю.

– И только?

– Н-н-ну…и не только… Я мужиков люблю. Солдат люблю!

–  Что же вам в них нравится?

– Прекрасные люди.

– А неужто же цивилизованный иностранец хуже русского невежды?

– Нет; а иностранный невежда хуже».

Диалектика нигилизма, как её видит Лесков, состоит в упрощенном представлении о жизни и  человеке. Если «честный нигилист» Форов спорит со священником Евангелом, то лишь потому, что при всех своих сомнениях относительно  «старой  правды», майор всё же искренне хочет понять, почему же Евангел во всё это так  свято верит? И умирает «честный нигилист», сложив пальцы для крестного знамения, но так и не успев перекреститься…

Горданову же всё ясно как день. Он не томим никакими сомнениями. Он все для себя решил. Этот господин может рядиться на публике в любые одежды  и даже предстать консерватором, но на самом деле он стремится лишь к одному – втиснуть действительность в прокрустово ложе своих меркантильных интересов. Лесков видит крайнюю опасность в таких людях, которые способны прижиться при любой власти, при любом общественном строе, в любом веке.

Это честный нигилист Форов может прямо ответить на упрёк в том, что он не ценит партийного единомыслия, возведенного в некий абсолютный принцип:

– Партия? Так это значит я её крепостной, что ли, что я ради партии должен подлеца в честь ставить? А чтоб она этого не дожидалась, сия партия!

Гордановы же вступят в любую партию. И будут произносить нужные речи с любых трибун, так как всё то, что обычно порядочных людей делает разборчивыми, для Горданова – гиль. Существенны лишь выгода, практический результат и желательно – в денежных знаках.

Гордановы  предельно рассудительны и логичны, но тем и страшны, потому что их логика не в ладу с нравственностью. Это тот самый распад сознания, о котором писали как о болезни общества русские философы Алексей Хомяков и Иван Киреевский,  Константин Аксаков и Владимир  Соловьёв: логика без нравственной интуиции, рассудительность без совести.

Чтобы понять Лескова и его положительных героев, нужно научиться любить жизнь, которая по сути своей всегда антиномична, то есть соткана из противоречий, которые, порой,  не объяснить с помощью разума. Для него одновременное  «да» и «нет» – логический тупик.  Но не всё же в жизни поверяется разумом! И вот ведь ещё один парадокс: без противоречий нет развития – это закон диалектики.

«Чтобы достичь совершенства, надо прежде многого не понимать! А слишком скоро поймём, так, пожалуй, и не хорошо поймём».  Эта мысль органически лесковская, хотя принадлежит она герою не его романа, а одного из произведений Достоевского, что только подтверждает внутреннее родство двух великих писателей.

Антиномичность взгляда, то есть умение воспринимать жизнь вообще и каждого человека в частности  как макро и микрокосмос во всей их сложности и противоречивости – черта прежде всего русская, православная. Откройте лесковское «Русское тайнобрачие» – и вы ещё больше удивитесь, прочитав, между прочим, и  такие слова: «Но я во всяком случае не ксендз, чтобы вас укорять, и не протестантский пастор, чтобы от ваших откровений прийти в ужас или отчаяние, а как простой поп я только вас на бульвар ночевать не пущу. …Разуйте поскорее свои бедные ноженьки, напейтесь чаю да ложитесь на диван в гостиной спать».

И это сказано, по-существу,  падшей женщине, запутавшейся в своих «любовях».

Но было бы величайшей ошибкой считать Лескова причастным к какой-бы то ни было моралистике. Он – именно православный писатель  и мыслитель.

«Одна набожная старушка в детстве меня так утешала: всё, говорила, может поправиться, ибо «рече Господь: аще могу – помогу». Где она это вычитала, – я тоже не знаю, но только она до ста лет благополучно дожила с этим упованием, чего я и вам от души желаю» – таким словами заканчивается  «Русское тайнобрачие». По Лескову получается, что истинно христианскому сознанию чужд категорический моралистический выбор, потому что он, как правило, ошибочен, «ибо слаб человек», но зато дорога «цветущая сложность», в ней заключён материал для развития и совершенства.

Это-то и пытаются объяснить Висленеву майор Форов и о. Евангел по дороге к реке.

«Оглянитесь хоть вокруг, неужто ничего здесь не видите достойного благодарения?» – говорит священник в ответ на высокомерную скуку Висленева, признающегося, что он не любит России, которая якобы даже в природе своей лишь «будущий квас  да спирт».

Но именно внутренняя сложность русской природы и делает её совершенной. И это о. Евангел доказывает, начиная показывать Висленеву прямо под его ногами целебные травы. И перечисляемым названиям этих трав  нет числа. «Божья аптека» – так называет все это разнообразие русский священник. Умеющий видеть да увидит!

Но «цивилизованному иностранцу» всегда нужна некая единая понятная  форма, удобная для его комфортного существования здесь и сейчас. Совершенство ему ни к чему: когда это еще будет! Вот и устраивается «цивилизованный иностранец» (большевик?) в данный момент времени, не считаясь ни с какими тонкостями бытия, перешагивая через отдельных людей и даже целые народы. Умело,  с комфортом устраивается – надо отдать должное. Луга с целебными травами  он превращает в пашни, извилистые живописные реки – в водохранилища, леса – в парки с подстриженными деревьями, рождественские елки – в электрические пирамиды, Христа – в повод для приятного времяпрепровождения, а  людей – в нивелированных и дисциплинированных избирателей.

Но вот только все истинно великое ему не по плечу.

Сегодня Россия, может быть, как никогда далека от своей национальной подлинности. Потому стоит ли удивляться, что  Лескова как русского мыслителя и пророка  в наши дни вспоминают редко.

Гордановы и Висленевы никуда не делись. Более того – они стали вполне респектабельны  и уже не сходят с ума от своих больших и мелких преступлений. Они по-прежнему не в ладу со «старой правдой», потому что всё так же убеждены в том, что кроме денег и успеха все остальное – только гиль.

Но если мы это понимаем и видим, значит не зря жил и творил Николай Семёногвич Лесков…

Справочно 

Сюжет романа «На ножах»: нигилист Горданов и его любовница Глафира Бодростина решают убить мужа Глафиры. Таким образом им достанется его имущество и деньги. Им сопротивляются дворянин Подозеров, генеральша Синтянина и отставной майор Форов.

Гиль — устаревшее разговорное слово, означающее: вздор, чепуха, чушь или нелепость.

Цензура: в советское время из-за антиреволюционной направленности роман не переиздавался по цензурно-политическим соображениям. Он не вошёл даже в 11-томное собрание сочинений Лескова, изданное в 1954—1958 гг..

Впервые был переиздан в СССР лишь во время перестройки, в 1989 году в 12-томном собрании сочинений Лескова.

Подписывайтесь на ОрелТаймс в Google News, Яндекс.Новости и на наш канал в Дзен, следите за главными новостями Орла и Орловской области в MAX и telegram-канале Орёлтаймс. Больше интересного контента в Одноклассниках и ВКонтакте.