Орёл встретил октябрь войной, манифестом и компасом
Октябрь в истории Орла отмечен событиями, которые отражали множество противоречий своей эпохи. Революция 1905 года, немецкая оккупация 1941-го, судьбы людей, родившихся в городе, но прославившихся далеко за его пределами, – всё это лишь часть октябрьской летописи Орла.
В новом выпуске «Нестёртых дат» собраны несколько историй, позволяющих взглянуть на прошлое города через конкретные события и человеческие судьбы.
Немецкая «забота» и её цена
Оккупация редко начинается с открытых зверств и обещаний неминуемых несчастий – гораздо чаще новая власть пытается разыграть карту мнимого порядка, восстановления мирной жизни и долгожданного благополучия.
В октябре 1941 года захваченный немецкими войсками Орёл сполна получил весь этот стандартный пропагандистский набор, густо замешанный на комендантском часе, пропускном режиме и регулярных полицейских облавах.
Орёл имел важнейшее стратегическое значение для вермахта как крупнейший транспортно-железнодорожный узел на пути к Москве, поэтому оккупантам требовалось не только зачистить улицы, но и оперативно наладить работу местных административных учреждений, торговли и коммунального хозяйства. Первые дни безвластия с 4 по 11 октября, когда местное население в панике массово проникало на брошенные советские склады и магазины, быстро сменились суровым «порядком по-немецки». Уже 5 октября гестапо устроило показательную казнь, публично повесив нескольких орловцев, обвинённых в поджоге обувной фабрики, а параллельно под руководством бывшего купца Букина началось создание разветвлённой местной вспомогательной полиции, в рядах которой вскоре насчитывалось около 190 тайных агентов. В городе ввели удостоверения личности и пропуска, без которых легальный выход за пределы городской черты стал физически невозможен.
Пока немецкие коменданты спешно обживали орловские кабинеты, буквально в нескольких десятках километров от захваченной областной столицы разворачивалась одна из самых славных и в то же время трагических страниц Великой Отечественной войны. Именно в эти же октябрьские дни – с 4 по 11 октября 1941 года – на шоссе Орёл – Тула в районе Мценска шли ожесточённые танковые бои, навсегда перечеркнувшие надежды вермахта на быстрый и беспрепятственный марш к Москве. На пути хвалёных 3-й и 4-й танковых дивизий генерала Гудериана встала 4-я танковая бригада полковника Михаила Катукова. Пока в самом Орле нацисты пытались наладить административный быт, под Мценском советские танкисты устроили немецкой бронетанковой элите разгром, основанный на безупречной тактике подвижных засад.
Катуков организовал для наступающего противника ложный передний край, где небольшое количество бойцов имитировали полноценную оборону. Когда вражеские танки пошли в атаку на эти безлюдные окопы, по ним со всех сторон начали бить затаившиеся в подлесках и оврагах советские машины. Именно 6 октября у села Первый Воин совершил свой бессмертный подвиг экипаж танка Т-34 старшего сержанта Ивана Любушкина, который под ураганным огнём уничтожил сразу девять немецких танков, за что удостоился звания Героя Советского Союза. За неделю непрерывных боев катуковцы вместе с другими частями остановили наступление Гудериана на семь суток. Немецкая 4-я танковая дивизия лишилась более 100 машин, а всего бригада Катукова уничтожила 133 танка, 49 орудий, 6 миномётов, 8 самолётов и до полка пехоты противника при собственных потерях в 23 танка и 555 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Именно за этот октябрьский подвиг под Мценском бригада полковника Катукова получила почётное звание, став «1-й гвардейской» в истории Красной армии.
В самом же Орле транспортная важность города сделала его ключевой мишенью для советского сопротивления: в октябре же 1941 года подпольщики развернули активную диверсионную войну, выводя из строя паровозы, взрывая пути и срывая движение эшелонов на восток.
Оккупанты прекрасно понимали, что одними виселицами и репрессиями управлять населением долго не получится. В городе начался ремонт взорванной электростанции и водопровода, было восстановлено движение поездов, открылись первые столовые для населения, возобновила работу городская больница, где оставшиеся советские врачи под надзором комендатуры оказывали помощь выживающим горожанам.
Оккупационную «заботу» сопровождал мощный пропагандистский штурм: в конце октября в типографии начала выходить газета «Орловские известия», а 5 декабря на прилавках появился рупор коллаборационистов – газета «Речь». Оба издания на все лады превозносили «новые порядки» и убеждали орловцев в лояльности к новой администрации на фоне временных бытовых трудностей.
В декабре 1941 года захватчики сделали ещё один сильный тактический ход, разрешив возобновить богослужения в Богоявленском соборе, а затем и в других уцелевших храмах города. Для верующих орловцев, переживших годы довоенных советских репрессий против церкви, что выглядело возвращением к нормальной религиозной жизни.
Летом 1942 года Орловский административный округ возглавил генерал-майор Адольф Гаман, чей стиль управления окончательно оформился в концепцию «кнута и пряника». Очевидцы оккупации запомнили коменданта как пожилого, седого, невысокого и полного «дядьку», который неторопливо колесил по улице 7-го Ноября в открытой легковой машине или буднично расхаживал по Орлу пешком совершенно без охраны…
В городе открылись две начальные школы, где детям преподавали русский и немецкий языки, географию, естествознание, физкультуру и Закон Божий. Весь учебный процесс находился под тотальным контролем оккупационных офицеров, рассматривавших школу как инструмент идеологического форматирования семей. Орловский драматический театр за время оккупации умудрился поставить 111 спектаклей и дать 35 концертов, собрав у подмостков около 39,5 тысячи зрителей, уставших от серости военных будней. Работал кукольный театр, открылась эстрадная площадка Bunte Bühne, а бывший кинотеатр «Родина» превратился в Soldatenkino – специализированный кинозал исключительно для немецких военнослужащих. Для простых горожан это была иллюзорная возможность отвлечься от повседневности, а для коменданта Гамана – способ демонстрировать внешнее благополучие «нового порядка».
23 декабря 1942 года оккупационная комендатура официально преобразовала местную вспомогательную милицию в полицию – время словно повернулось вспять…
Однако к 1943 году заигрывания с населением сошли на нет. Церковная политика Берлина резко изменилась: вермахту на законодательном уровне строжайше запретили содействовать открытию новых приходов и участвовать в православных службах. Нацистское руководство осознало, что открывшиеся храмы быстро превращаются в центры сохранения русской национальной идентичности, а вовсе не в опору оккупационной власти.
Истинная цена немецкой «заботы» оказалась чудовищной. Наряду с открытием театров и школ в Орле действовала жёсткая система денежных и натуральных сборов: с горожан взимали земельный, подоходный, церковный, пошлинный и даже школьный налоги. За период оккупации из Орла в Германию на принудительные каторжные работы было угнано 3674 человека. Местная психиатрическая больница подверглась «ликвидации»: 92 пациента были вывезены нацистами якобы на эвакуацию и убиты – позже в лесу под Орлом обнаружили 72 изувеченных тела. На территории Орловского централа оккупационная власть устроила настоящий концлагерь, сморив голодом и расстреляв за 2 года 5 тысяч человек. Немецкие военные медики проводили циничные испытания отравляющих веществ, ставя эксперименты на живых рабочих орловских железнодорожных мастерских.
К слову, генерал-майор Адольф Гаман, переведённый позже комендантом в Бобруйск, после окружения немецких войск закономерно попал в советский плен и по приговору военного трибунала был публично повешен на Театральной площади в Брянске 30 декабря 1945 года.
Орловский гусар, открывший Эфиопию
8 октября 1870 года в Орле родился Александр Булатович. Город вряд ли мог предположить, что один из его будущих уроженцев будет носиться по африканским пустыням, давать советы эфиопскому императору, участвовать в военных походах, спасать людей из плена, а потом спорить с церковным начальством так громко, что для прекращения спора понадобятся солдаты и военный корабль.
Впрочем, новорождённый Александр пока ничем подобным и не занимался. Он просто появился на свет в семье, где военная карьера считалась делом естественным.
Его отец, Ксаверий Булатович, происходил из потомственных дворян Гродненской губернии, прошёл суровую боевую школу и дослужился до чина генерал-майора, командуя расквартированным на Орловщине 143-м пехотным Дорогобужским полком. Однако орловское детство оборвалось внезапно: когда Саше исполнилось всего три года, генерал-майор скончался. Вдова осталась одна с тремя малолетними детьми и вскоре перебралась в родовое имение Луциковка Харьковской губернии. Но город Орёл навсегда остался в метрических книгах и формулярных списках первой географической точкой на карте человека, которому предстояло изрядно перечертить эту её собственными маршрутами.
В конце XIX столетия Российская империя переживала бурный подъём географических обществ, и военная служба для молодого дворянина открывала дорогу не только к парадам, но и к настоящим научным открытиям. В 14 лет Булатовича привезли в столицу: сестёр определили в Смольный институт, а самого Александра – в привилегированный Александровский лицей, который он окончил блестяще, с золотой медалью. Однако с лицейской географией (!) отношения парадоксальным образом не сложились. Предмет преподавали сухо, требуя механической зубрёжки названий рек, границ и столичных центров. Булатовичу же хотелось самому выяснять, где эти реки текут, и какие неизвестные народы живут по их берегам.
После выпуска в 1891 году перед юношей открывалась безупречная карьера чиновника: он поступил на службу в канцелярию ведомства учреждений императрицы Марии. Но кабинетная рутина, министерские столы и скрип перьев претили живой натуре. Булатович выдержал в канцелярских стенах ровно две недели. Поняв, что задыхается без движения, он подал прошение об отставке и вольноопределяющимся поступил в элитный лейб-гвардии Гусарский полк.
Вот тут-то Булатович обрёл второе дыхание. Кавалерийская жизнь пришлась ему по душе. Он мастерски владел саблей, виртуозно фехтовал, обучал новобранцев верховой езде и в августе 1892 года, сдав офицерский экзамен при Павловском военном училище, получил чин корнета.
Казалось, дальнейшая жизнь расписана по заведённому порядку: полковые балы, манёвры в Царском Селе и размеренное продвижение по службе. Но на дворе стоял 1896 год, когда на Африканском Роге развернулись события, перевернувшие всю мировую геополитику.
В марте того года армия абиссинского императора Менелика II наголову разгромила экспедиционный корпус королевской Италии в грандиозной битве при Адуа. Европейские державы, привыкшие делить «африканский пирог» по собственному усмотрению и аппетиту, получили урок: Эфиопия осталась единственным суверенным государством на всём континенте. Православная Россия видела в единоверной Абиссинии естественного стратегического союзника против колониальной экспансии Великобритании и Италии. Посему император Николай II принял решение немедленно направить в Аддис-Абебу санитарный отряд Российского Общества Красного Креста под командованием генерал-майора Николая Шведова.
Корнет Булатович добился прикомандирования к этой миссии. Официальная задача русского отряда была гуманитарной – развернуть госпитали и оказать помощь тысячам раненых. Но путь к этой помощи превратился в сложнейшую военно-логистическую драму.
Поскольку ключевой порт Массауа блокировали итальянцы, русским врачам пришлось высаживаться во французском Джибути. Миссия намертво застряла: караванные пути через пески контролировали враждебные кочевые племена данакилей, не хватало вьючных животных и воды. Видя гибельное промедление, орловский гусар решился на отчаянный шаг – вызвался в одиночку добраться до ставки императора Менелика II в Энтото, чтобы предупредить монарха о прибытии русской помощи и согласовать охрану каравана.
За считанные недели Булатович освоил базовый амхарский язык. 21 апреля 1896 года он вышел из Джибути в сопровождении всего двух местных проводников, имея при себе один бурдюк воды и минимальный запас провизии. Маршрут, на который купеческие караваны тратили от семи до десяти дней, Булатович прошёл форсированным маршем за 90 часов практически без сна и отдыха, передвигаясь ночами по солончакам, чтобы спастись от 50-градусного дневного пекла.
Когда запасы воды иссякли, даже проводники падали от изнеможения, но железная воля русского офицера заставила их двигаться вперёд. Достигнув первых эфиопских постов, гусар пересел на коня и за восемь дней преодолел ещё около 800 километров по горным перевалам.
В пути его отряд подвергся нападению разбойников: путешественников ограбили, отняв часть снаряжения, но офицер сумел добраться до русского военного советника Николая Леонтьева, восстановил силы, получил припасы и лично предстал перед императором. Менелик II был настолько поражён дерзостью и мужеством молодого кавалериста, что принял русскую санитарную миссию с высшими государственными почестями.
Выполнив поручение, обычный офицер вернулся бы в полк, но Булатович бесповоротно влюбился в Африку. С высочайшего соизволения негуса он предпринял самостоятельное географическое исследование западных областей Эфиопии: бассейна реки Баро, притоков реки Дидессы и верховий Голубого Нила.
Булатович замерял высоты барометром, вёл астрономические наблюдения, собирал геологические и ботанические коллекции, охотился на слонов и леопардов. Вернувшись в Санкт-Петербург в 1897 году, он издал монументальный научный труд «От Энтото до реки Баро» и был награждён орденом Святой Анны III степени, а Русское географическое общество признало его экспедицию подвигом первостепенного значения.
Уже осенью того же года Булатович вновь помчался в Африку в составе дипломатической миссии Петра Власова. Менелик II, оценив блестящую штабную выучку русского офицера, привлёк его к планированию боевых операций. В те годы император вёл тяжёлую кампанию по объединению разрозненных южных княжеств и присоединению древнего царства Каффа – родины дикорастущего кофе. Эфиопия отстаивала независимость от англичан, но объединение земель неизбежно сопровождалось жестокими реалиями феодальной войны: разорением деревень и уводом побеждённых племён в рабство.
Находясь в авангарде тридцатитысячной армии Вальде Георгиса, Булатович вёл топографическую съёмку, налаживал переправы и одновременно пытался смягчить жестокость победителей по отношению к мирному населению. Двигаясь на юг, он первым из европейцев исследовал устье реки Омо и нанёс на карты северное побережье озера Рудольф, преодолев горные хребты, которые позже географы назовут его именем.
Именно в этих изнурительных походах произошёл занимательный случай. На берегу озера Рудольф, среди кустов и трупов погибших от голода беженцев, Булатович наткнулся на брошенного, умирающего от ран мальчика из племени каффичо. Офицер вынес ребёнка на руках, сам промывал его раны, поил молоком и спас от верной гибели. Он дал мальчику имя Васька, по крещению – Василий…
За военные заслуги и картографирование пограничных рубежей Менелик II наградил Александра высшей воинской наградой империи – Золотой саблей и щитом военачальника, украшенным золотом и львиной гривой. Спасённого же сироту Булатович увёз с собой в Россию: в Санкт-Петербурге мальчик поселился в семье сестры Александра, выучил русский язык, пошёл в гимназию и стал настоящей экзотической достопримечательностью столичного света…
Однако военная судьба не давала офицеру передышки. В 1900 году в Цинской империи вспыхнуло Ихэтуаньское, или «Боксёрское» восстание. Повстанцы осадили дипломатический квартал в Пекине, разрушали телеграфные линии и вели войну против Китайско-Восточной железной дороги, охраняемой русскими войсками. Штабс-ротмистр Булатович был экстренно командирован в Маньчжурию в распоряжение генерал-майора Орлова. Во время штурма Хайлара гусар лично водил кавалерийские разъезды в глубокую разведку за линию фронта. Во время одной из таких дерзких вылазок он перехватил сведения о том, что повстанцы захватили католического священника – французского миссионера Лависьера, которого вели на мучительную казнь. С горсткой казаков Булатович атаковал конвой, перебил охрану и вырвал священника из рук палачей, за что благодарная Франция наградила орловского офицера кавалерским крестом ордена Почётного легиона, а Николай II пожаловал боевой орден Святого Владимира IV степени с мечами и бантом.
В 1902 году Булатович вернулся в гвардейский полк в Царское Село. Он получил чин ротмистра, командовал эскадроном, завёл прочные связи при дворе. Карьера стремительно шла в гору. И вдруг в январе 1903 года тридцатидвухлетний гвардеец поверг петербургский свет в шок: подал прошение об увольнении в запас и объявил, что навсегда уходит в монастырь.
О причинах такого шага спорили долго. Одни современники говорили о драме несчастной любви к княжне Васильчиковой, дочери его полкового командира; другие напоминали о тяжёлом душевном кризисе после кровавых картин подавления восстания в Китае; третьи указывали на глубокое впечатление от бесед с праведным отцом Иоанном Кронштадтским…
Так или иначе, в 1906 году Александр окончательно вышел в отставку и уехал на Святую Гору Афон в Греции – древний оплот мирового православия. В русском Свято-Пантелеимоновом монастыре боевой гусар принял постриг с именем Антоний. Вместе с ним на Афон отправился и повзрослевший Васька. Но жизнь в монастыре для африканского юноши оказалась непосильной ношей: монахи сторонились темнокожего послушника, он тосковал по родной саванне. Видя страдания приёмыша, отец Антоний в 1911 году предпринял третью поездку в Эфиопию. Монах вёз святыни к тяжелобольному старому императору Менелику II и вынашивал план создания первого русского православного скита в Африке.
Скит основать не удалось из-за дипломатического противодействия европейцев, но главную человеческую задачу отец Антоний выполнил: он благополучно вернул Ваську на историческую родину, передав под защиту земляков, после чего документальные следы эфиопского сироты навсегда затерялись.
На самом же Афоне отца Антония ждало новое поле битвы. В монастырях вспыхнул богословский спор об «имяславии» – мистическом учении о том, что «Имя Божие есть Сам Бог». Булатович со своей страстной и бескомпромиссной натурой стал главным теоретиком имяславцев, издав монументальную «Апологию веры во Имя Божие». Спор быстро выплеснулся за рамки кабинетного богословия: монастырь раскололся, споры доходили до рукоприкладства и взаимных проклятий. Официальный Святейший Синод в Санкт-Петербурге объявил имяславие опасной ересью, а поскольку афонские монахи отказались подчиняться синодальным предписаниям, царское правительство задействовало военную силу.
В июне 1913 года к берегам Афона подошла канонерская лодка «Донец» и пароходы с солдатами 50-го Белостокского полка. Непокорных монахов поливали ледяной водой из брандспойтов, выбивали двери келий штыками. Более восьмисот иноков были арестованы, погружены в трюмы и депортированы в Одессу. Булатович стоял до конца, как в былых боях. Власти сослали его под надзор полиции в Луциковку и запретили священнослужение, но даже будучи опальным и гонимым церковной верхушкой, он продолжал отстаивать свою правоту перед Патриархом и государем.
Фантастический вираж судьбы гвардейца, променявшего светские кутежи и царские награды на афонский подрясник, был настолько известен в дореволюционной России, что двадцать лет спустя послужил основой для классической литературы. Илья Ильф и Евгений Петров в романе «Двенадцать стульев» сделали биографию Булатовича основой вставной новеллой о графе Алексее Буланове, которую Остап Бендер с пафосом пересказывает Кисе Воробьянинову:
«Буланов! Не слыхали? Герой аристократического Петербурга? ..Сейчас услышите…»*
Сатирики взяли безошибочно узнаваемый скелет подлинной биографии орловского дворянина: блестящий кавалергард и дуэлянт, поход в Абиссинию к негусу Менелику, привезённый в столицу маленький абиссинец Васька, стоящий на запятках кареты и вызывающий шок у дам, и внезапный уход светского льва в монастырь. Ильф и Петров довели эту историю до карикатурного гротеска: литературный граф Буланов запирается в монастырском гробу, спасаясь от духовной пустоты, но в итоге ведёт войну с клопами. И авторы резюмируют этот фарс фразой, которая удивительно точно перекликается с душевным поиском самого Александра Ксаверьевича:
«…и жизнь так же, как и двадцать пять лет тому назад, была темна и загадочна».
Однако если книжный Буланов остался смешным отшельником из баек Бендера, то подлинный орловский гусар прожил финал жизни неизмеримо трагичнее и величественнее.
Когда в 1914 году грянула Первая мировая война, опальный схимонах Антоний забыл обиды на Синод и царя. Он добился отправки на Юго-Западный фронт полковым священником передового отряда Красного Креста. Несмотря на катастрофически упавшее зрение, отец Антоний под ураганным артиллерийским огнём вытаскивал раненых с нейтральной полосы, исповедовал умирающих и не раз сам поднимал солдат в контратаки с крестом в руке, заслужив Георгиевскую ленту к наперсному кресту…
Крушение Российской империи и революционный вихрь 1917 года разрушили прежнюю жизнь до основания. Не имея средств к существованию и не желая идти на компромиссы с новой властью, старый воин вернулся на хутор близ Луциковки.
Финал наступил холодной зимой Гражданской войны. В ночь с 5 на 6 декабря 1919 года в усадьбу ворвалась вооруженная банда местных мародёров. Бывший гусарский ротмистр, кавалер высших орденов России и Франции, не стал прятаться: он безоружным вышел в коридор навстречу бандитам, закрывая собой перепуганную служанку. Выстрел в упор – и Александр Булатович упал замертво. Бандиты подожгли дом, в огне которого безвозвратно сгорел уникальный архив исследователя – полевые дневники африканских походов, рукописи неизданных трудов и переписка с абиссинским императором.
Так окончилась жизнь представителя колоссального русского характера, которому было тесно в любых рамках эпохи: в канцелярских кабинетах, в казармах гвардейских полков, в тишине академических библиотек и даже под монастырскими сводами. 8 октября 1870 года город Орёл дал стране воина, учёного и первопроходца масштаба Пржевальского и Миклухо-Маклая. Его имя высечено на картах Африки, а труды труды лежат в основах мировой этнографии. Судьба Булатовича – отчаянная, парадоксальная и героическая – навсегда осталась символом несгибаемой дворянской верности своему долгу и жажде открытий.
Манифест надежд и разочарований
Октябрь 1905 года стал для Орловской губернии да и для всей России временем, когда Первая русская революция достигла своего наивысшего драматического пика и одновременно вскрыла глубочайшие внутренние противоречия общества.
Казалось, всеобщее недовольство старыми порядками объединило буквально всех: от заводского пролетария и конторщика до крестьянина на ярмарке и либерального присяжного поверенного. Однако у каждого сословия была своя Россия в мечтах и собственное понимание справедливости: интеллигенция грезила конституцией и европейским парламентом, радикалы готовили вооружённое восстание, а деревня требовала помещичьей земли. Как только монолит самодержавия дрогнул, иллюзия народного единства моментально рассыпалась, обнажив взаимную ненависть, страх и ожесточение.
Кульминация событий на Орловщине началась 8 октября 1905 года, когда забастовали телеграфисты, стрелочники и конторские служащие станции Орёл. Движение поездов оказалось полностью парализовано, а на вокзале застряли три переполненных пассажирских состава, в которых находилось около 800 озлобленных и растерянных пассажиров. По требованию начальника Орловского губернского жандармского управления полковника Васильева губернатор экстренно стянул на перроны две роты Скопинского пехотного полка и 12 казаков. Военные брали под охрану пути и не подпускали забастовщиков к коллегам, продолжавшим работу, стремясь не допустить разрастания стачки.
Однако протестная волна покатилась по рельсам: уже 10 октября забастовали рабочие станции Елец Рязанско-Уральской дороги и станции Брянск, а к 11–13 октября железнодорожная забастовка в губернии стала всеобщей. Движение удерживалось лишь на Риго-Орловской линии, где станции находились под усиленной войсковой охраной.
Остановка стальных магистралей, являвшихся кровеносной системой империи, нанесла сокрушительный удар по повседневному быту тысяч людей. Цены на керосин и дрова взлетели, сахар моментально исчез из лавок, а торговцы безбожно наживались на ажиотаже. И если на политических сходках звучали возвышенные речи о свободе, то в карманах обывателей звенела пустота.
Раздражение транзитных пассажиров, сутками ночевавших на холодном полу орловского вокзала, перекинулось на купечество и крестьян, которые грозили бастующим железнодорожникам физической расправой. Правые силы и черносотенные союзы мгновенно оседлали эту волну бытового гнева: газета «Орловские губернские ведомости» открыто призывала «истинно русских людей» бить смутьянов, срывающих поставки продовольствия. Радикалы же повышали градус противостояния: 15 октября 1905 года в зале Орловской городской думы на многолюдном митинге лидер местных эсеров Иосиф Цодиков открыто призвал готовиться к вооруженному восстанию.
Губернская администрация отдала приказ применять оружие при любых попытках захвата почты и телеграфа, а генерал Курлов позже с горечью констатировал полную растерянность чиновничьего аппарата, привыкшего жить по строгим циркулярам и оказавшегося бессильным перед стихией народных волнений.
Исторический перелом наступил 17 октября 1905 года, когда император Николай II подписал Высочайший Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», даровавший подданным гражданские свободы, неприкосновенность личности, свободу слова, собраний и союзов, а также учредивший Государственную думу. Но документ, призванный потушить пожар гражданской смуты, в провинциальном Орле лишь подлил масла в огонь. Уже на следующий день, 18 октября 1905 года, город словно раскололся на два враждебных лагеря. Ровно в полдень в гостинице «Берлин» (к слову, распахнувшей свои двери также в октябре – 1 октября 1878 года) собрались сливки местной либеральной интеллигенции: адвокаты, гласные думы, представители окружного суда и состоятельные чиновники. Они устроили пышный банкет в честь «возрождения Руси», искренне веря, что революция завершилась бескровным триумфом права и закона.
Однако пока в ресторанных залах «Берлина» звенели бокалы с шампанским, на городские мостовые выплеснулась совсем другая сила. Рабочие заводов, печатники типографий и учащаяся молодёжь вышли на улицы под красными флагами и с пением революционных гимнов. Демонстранты двинулись по Болховской улице к губернскому тюремному замку, требуя освобождения политзаключённых, а у здания городского театра заставили оркестр публично исполнить «Марсельезу». Праздничная эйфория обернулась кровавым кошмаром у Николаевской мужской гимназии, где колонну демонстрантов намертво заблокировали разъярённые черносотенцы. Завязалось ожесточенное побоище: толпу загнали в городской сад, били кольями и булыжниками. В уличной драке ударом по голове был насмерть забит молодой гимназист Дмитриев, а зачинщика митингов эсера Цодикова зверски избили – спасая жизнь от самосуда и полиции, лидер орловских радикалов в тот же вечер тайно бежал из губернии.
На следующий день, 19 октября 1905 года, волна насилия переросла в масштабный городской погром. Толпы монархистов и хулиганов с портретами царя и хоругвями пошли крушить дома интеллигентов Рейнгардта и Богословского, а затем принялись методично громить еврейские торговые лавки и магазины Цодикова, Эндельштейна, Леванта и Иоффе. Общий ущерб от разбитых витрин и разграбленных товаров превысил колоссальные по тем временам 12 тысяч рублей, при этом полиция и казачьи разъезды часами бездействовали, вмешавшись лишь после панических телеграмм городского головы губернатору.
За пределами Орла октябрьские события отозвались не менее страшным эхом. В Ливенском, Елецком и Малоархангельском уездах полыхнули аграрные бунты: крестьяне, совершенно равнодушные к конституционным свободам и думским дебатам, восприняли Манифест как сигнал к переделу земли. Деревня жгла помещичьи усадьбы, вырубала барские леса и травила скотом господские посевы. Корреспондент «Орловского вестника» с тревогой фиксировал, как на орловский вокзал нескончаемым потоком прибывали перепуганные помещики, в слезах сдавая на хранение в банки чемоданы с золотом и ценными бумагами.
К концу 1905 года стало очевидно, что октябрьский перелом не принёс Орловской губернии долгожданного мира. Попытка левых сил поднять всеобщую забастовку телеграфистов в ноябре захлебнулась увольнениями зачинщиков, а 29 ноября 1905 года черносотенцы уже открыто расклеивали по Орлу прокламации с прямым призывом «бить красных волков». Дарованный сверху Манифест 17 октября формально расширил рамки легальной политики, но на деле обнажил непреодолимую пропасть между сытым оптимизмом либералов в гостиничных номерах, отчаянием крестьянских низов и слепой яростью толпы, наглядно напомнив бессмертное пушкинское предостережение о русском бунте – бессмысленном и беспощадном.
Подписывайтесь на ОрелТаймс в Google News, Яндекс.Новости и на наш канал в Дзен, следите за главными новостями Орла и Орловской области в MAX и telegram-канале Орёлтаймс. Больше интересного контента в Одноклассниках и ВКонтакте.
