Расстрелы и свобода совести в сентябрьской истории Орла
Сентябрь для Орла – месяц особенный. Чего стоит хотя бы тот факт, что именно с сентября начиналась сама жизнь города: датой основания Орла официально принято считать 21 сентября – событие, оказавшееся в тени парадных августовских салютов.
Но не основанием единым богат орловский сентябрь. Если погрузиться в архивные страницы, откроется поразительная закономерность: первый осенний месяц с завидным постоянством становился временем поворотных, ярких, противоречивых, а порой и вовсе трагических событий, оставивших глубокий след в судьбе города. В новой публикации рубрики «Нестёртые даты» представлена лишь малая, но от того не менее значимая часть того, что подарил городу на Оке первый осенний месяц.
Аракчеевщина и визит вседержителя
Если август XVIII века отметился в истории Орла визитом «турецких партнёров», то на сентябрь XIX столетия пришлись два визита помазанника Божьего Александра I. Тогда провинциальный город пережил то, что сегодня назвали бы «комплексным благоустройством под визит первого лица».
Первый визит царя произошёл 24 сентября 1817 года, однако более запоминающимся стал его второй визит – 4 сентября 1823 года. Эпоха «аракчеевщины», регламентация жизни и нарастающее напряжение в обществе требовали от монарха полного контроля над своими владениями. В том числе и над Орловской губернией.
Сентябрь 1823 года для Орла начался с серьёзной подготовки. 3 сентября императора встречали в Михаило-Архангельской церкви под почтительные поклоны местного дворянства, купечества и духовенства. Местные чиновники во главе с гражданским губернатором Иваном Шредером, вице-губернатором Александром Храповицким и губернским предводителем дворянства Дмитрием Милорадовичем выстроились в безупречную шеренгу. Здесь же присутствовал председатель Хозяйственного департамента Государственного совета князь Алексей Куракин, специально прибывший для встречи. Все чины получили свою долю монаршего благоволения, выслушав приветствия епископа Гавриила.
Но расслабляться орловской элите было рано: уже на следующий день, 4 сентября, вседержавец приступил к смотру войск и военным манёврам, которые стали центральным событием поездки. 5 сентября, в день тезоименитства (день святого) императрицы Елизаветы Алексеевны, государь слушал Божественную Литургию в Борисоглебском соборе, а после вновь отправился в поле.
Вечером 5 сентября празднество продолжилось балом в новом каменном Дворянском доме. Государь открыл танцы с хозяйкой вечера, тайной советницей Тепловой, и, судя по всему, остался доволен – не раз отмечал «правильность и вкус здания», отдав должное таланту архитектора Петонди.
На следующий день, 6 сентября, манёвры продолжились – к деревне Александровское, что в шести верстах от города, стянули более 43 тысяч человек. Зрелище было грандиозным: войска стояли колоннами, перед каждым полком выставили специально изготовленные военные арматуры с названиями частей. Под грохот пушечной пальбы и ликующее «Ура!» генерал-адъютант граф Ламберт демонстрировал императору выучку подразделений. После манёвров государь отобедал с генералитетом в специально выстроенной Галерее, украшенной воинскими доспехами, а депутаты от граждан всех городов Орловской губернии «за свой счёт» угощали завтраком всю сорокатысячную армию.
Отмечается и такой, почти фольклорный, случай, связанный с усадьбой помещика Похвиснева. Императору потребовалось переодеться после пыльной дороги, и он воспользовался барским домом. Хозяева, надо полагать, пережили немало волнительных минут, но визит окупился сполна: за гостеприимство Александр I пожаловал супруге Похвиснева драгоценный фермуар стоимостью в тысячу рублей – весьма щедрая плата за временный гардероб.
Завершился визит 7 сентября 1823 года: в восемь утра государь, сопровождаемый толпами народа, отправился в лагерь гренадерского корпуса, ещё раз выразил свое «высочайшее благоволение» генералитету и отбыл в сторону Карачева. Орёл проводил его в полном восторге, уверенный, что экзамен сдан на отлично. Город в те дни буквально утопал в огнях: против дома, где остановился император, выстроили 74-саженную (в пересчёт на привычную нам метрическую систему – около 160 метров) колоннаду с «вензелевым именем Монарха в лучезарном сиянии над земным глобусом». Орёл показывал всё, на что был способен, пытаясь соответствовать имперским стандартам. И только одна деталь выбивалась из этого праздника послушания: генерал-губернатор Александр Балашов на торжествах отсутствовал. Его спешно вызвали в Рязань, где в те самые часы умирала его супруга…
Никто тогда и предположить не мог, что всего через два с небольшим года, в январе 1826-го, этот же путь – путь в Петербург – повторит траурный кортеж с телом скончавшегося в Таганроге самого Александра I. Январской ночью гроб с останками императора остановят в той самой Михаило-Архангельской церкви, где его так радостно встречали в сентябре 1823-го. Вместо балов, иллюминаций и праздничных завтраков на 43 тысячи человек – тишина, усиленный конвой и страх власти перед возможными беспорядками, которые уже вовсю вызревали в стране.
Сентябрьские визиты императора остались в истории Орла как момент высшей точки имперского парада, за которой для всей империи начинался долгий и совсем не праздничный период новой реакции.
Сентябрь орловского НКВД
Сентябрь в календаре города не раз отмечался событиями, которые, с одной стороны, демонстрировали целесообразность вертикали власти, а с другой – оставляли за собой длинный след вопросов и трагических судеб. Речь идёт о двух осенних днях, разделённых четырьмя годами, но скреплённых единым организационным механизмом: 11 сентября 1941 года и 29 сентября 1937 года.
Логика принятия решений в сентябре 1941 года определялась суровой обстановкой на фронте: вермахт стремительно продвигался к Орлу, город уже подвергался регулярным бомбардировкам. В условиях неизбежной сдачи региона оставлять в прифронтовой полосе десятки «политически неблагонадёжных» арестантов, среди которых числились крупные фигуры оппозиции и видные деятели, государственная машина сочла недопустимым риском. Эвакуировать успевали не всех, а оставлять такой ресурс наступающему противнику ведомство не намеревалось.
Механизм ликвидации сработал без сбоев: 5 сентября нарком внутренних дел Лаврентий Берия направил Иосифу Сталину записку с предложением расстрелять 170 заключённых Орловского централа, обвинив их в «пораженческой агитации и подготовке побегов». Управленческое добро было получено на следующий день, 6 сентября, а уже 8 сентября Военная коллегия Верховного суда СССР во главе с Василием Ульрихом заочно, без вызова сторон и возбуждения дел, вынесла 161 смертный приговор по статье 58-10. Из-за спешки в списки попали и те, кого в Орле уже не было: кто-то умер, кто-то был ранее переведён, так что к моменту исполнения приговора в тюрьме оставалось 157 человек.
Для сверки списков в Орёл из Центра прибыла спецгруппа НКВД под руководством старшего лейтенанта госбезопасности Демьяна Семенихина. Вместе с начальником областного УНКВД Кондратом Фирсановым они под гул вражеской авиации сверяли личные дела и допрашивали узников, чтобы исключить путаницу.
11 сентября 1941 года 157 человек вывезли в Медведевский лес. Процедура была отработана до мелочей: перед погрузкой в крытые машины каждому арестанту завязывали рот матерчатым кляпом, чтобы исключить любые выкрики. В самой тюрьме для маскировки продолжали удерживать около двухсот других заключённых – их эвакуируют только на следующий день. Как позже вспоминал сокамерник погибших, репрессированный чекист Сурен Газарян, когда дежурные начали молча уносить из камер вещи ушедших людей, оставшимся «стало жутко».
Маскировка захоронения в Медведевском лесу заключалась в том, что дёрн и деревья на месте ям аккуратно выкапывали с корнями, а после засыпки сажали обратно. Вплоть до 3 октября 1941 года – дня, когда немецкие танки вошли в Орёл, – оперативники УНКВД продолжали регулярно выезжать в лес под видом обычных грибников, проверяя, не осела ли земля на свежих могилах.
К слову, лишь к концу 1980-х годов, в период перестройки, имена тех, кто стал жертвами «медведевских» событий, начали возвращаться из забвения – прокуратура признала приговоры незаконными, а в Медведевском лесу появился памятный знак. Сейчас же в Орле появился памятный бюст тому, кто дал добро расстрелу «политически неблагонадёжных».
Однако чтобы прояснить, как эта система принимала подобные решения, имеет смысл отмотать время на четыре года назад. 29 сентября 1937 года приказом НКВД СССР было образовано Управление НКВД по новосозданной Орловской области.
Сам регион появился на карте буквально за пару дней до этого, выделившись из Центрально-Чернозёмной области. Управление формировалось с нуля, и его возглавил человек, с мягко говоря «не орловскими» именем и фамилией – Пинхус Симановский, прибывший с опытом аналогичной работы в Белоруссии и Московской области. Перед новым ведомством стояла задача по развёртыванию «аппарата» и «борьбе с контрреволюцией». Для этого при управлении была сформирована «тройка», которая оперативно выносила приговоры. Только с октября по декабрь 1937 года на Орловщине было осуждено 1667 человек по обвинениям в контрреволюционной деятельности, из них более тысячи приговорены к высшей мере.
Ирония судьбы в том, что сам Пинхус Симановский, создатель и руководитель этого механизма, впоследствии стал его жертвой: в 1939 году его арестовали, а в 1940-м расстреляли по тем же принципам, которые он так активно внедрял. Система работала автономно, не делая исключений даже для своих архитекторов.
К сентябрю 1941 года, когда руководителем орловского НКВД был Кондрат Фирсанов, ведомство продолжало выполнять не только карательные, но и военно-мобилизационные функции в прифронтовой полосе. Но базовые механизмы принятия «особых» решений, выработанные в 1937 году, продолжали действовать.
О свободе совести: орловский демарш предводителя дворянства
В истории провинциального Орла случались сюжеты, когда одна-единственная фраза с трибуны или скандальное происшествие заставляли вздрагивать столичные кабинеты. Жизнь орловского губернского предводителя дворянства Михаила Стаховича была полна таких вызовов системе. Спустя годы, 23 сентября 1923 года, он тихо скончается на чужбине, во французском Экс-ан-Провансе, так и не приняв новую советскую реальность. Но всё его масштабное политическое будущее выросло именно из орловских скандалов, когда человек из высшего сословия публично выступал против произвола властей.
К слову, сам Михаил Стахович, политик и общественный деятель, был племянником и полным тёзкой (оба ещё и Александровичи) другого, не менее примечательного орловца – Михаила Стаховича, писателя, поэта, переводчика и собирателя фольклора. Этот дядя нашего героя, родившийся в Елецком уезде, был видным представителем «Москвитянина», активно изучал народную жизнь, а его рассказы о лошадях послужили вдохновением Льву Толстому для «Холстомера». Жизнь фольклориста оборвалась трагически: в октябре 1858 года его убили собственный бурмистр и письмоводитель с целью ограбления. Кажется, имя Михаил Стахович в орловских палестинах было своего рода знаком, предвещавшим непростую судьбу.
Наш герой, Михаил Стахович (племянник), происходил из старинной, состоятельной и влиятельной дворянской семьи, владевшей обширными землями. Его карьера развивалась по классическому для аристократа маршруту: с 1883 по 1892 год он был членом уездной земской управы, с 1885 по 1894 год – мировым судьёй, разбирая повседневные проблемы местных жителей. С 1895 по 1907 год Стахович занимал ключевую региональную должность – орловский губернский предводитель дворянства. Этот пост давал ему не только административный вес, но и широкие возможности для ведения различных экономических и культурных проектов. Уже тогда, в 1897 году, он организовал съезд земских библиотек и публично выступил «О задачах общественного образования», что было расценено как проявление либеральных взглядов. Вполне очевидно, что человек такого масштаба не мог оставаться в тени, и его слова имели совершенно иной вес, чем заявления рядовых граждан.
И вот 25 сентября 1901 года на миссионерском съезде в Орле Стахович произнёс речь в защиту свободы совести. Поводом послужило недавнее синодальное определение об отлучении от церкви Льва Толстого, расколовшее общество на два непримиримых лагеря. Но Стахович пошёл гораздо дальше частного случая. Он заявил вещь по тем временам неслыханную: истинная вера не может держаться на полицейском принуждении, а государство не должно указывать человеку, во что ему верить. По сути, орловский аристократ открыто потребовал отделения Церкви от государства – идея, которая казалась немыслимой в тогдашней России, где православие было одним из столпов самодержавия.
Резонанс оказался оглушительным.
Текст, опубликованный в «Орловском вестнике», немедленно перепечатали столичные газеты, и империя загудела. Консервативная среда во главе с протоиереем Иоанном Кронштадтским увидела в словах Стаховича прямую угрозу самому фундаменту христианства и назвала его призывы «одичанием». Либералы, напротив, аплодировали смелости чиновника высокого ранга, а сам Лев Толстой откликнулся на выступление статьёй «О веротерпимости».
Император Николай II вынес дерзкому дворянину высочайший выговор – по тем временам это было мягким предупреждением для представителя привилегированной элиты, рискнувшего пойти против системы.
Но этот орловский демарш не был единичным проявлением гражданской позиции Стаховича. Вскоре в городе разгорелся ещё один громкий скандал, связанный с откровенным произволом местной полиции. В Орле стражи порядка жестоко избили мусульманина-сарта (паломника в Мекку). Для провинциальной России начала века случай, мягко говоря, рядовой – на произвол полиции тогда старались закрывать глаза (тем более – произвол в сторону иноверца). Однако Стахович молчать не стал. Он открыто осудил действия силовиков, встав на защиту пострадавшего.
Местная и региональная пресса попыталась замять инцидент, но Стахович добился огласки. Когда в Орле тираж местной газеты с подробностями этого избиения был конфискован цензурой, принципиальный предводитель дворянства нашёл способ предать дело огласке через заграничное оппозиционное издание «Освобождение». Разумеется, это вызвало ярость реакционных кругов. Известный монархический публицист князь Владимир Мещерский разразился разгромными статьями, обвиняя Стаховича едва ли не в предательстве государственных интересов. Но дворянская гордость не позволила спустить это на тормозах: товарищи Стаховича подали на Мещерского в суд за клевету – и этот судебный процесс они… выиграли!
Этот орловский эпизод с избиением и последовавшим судом заложил основу для всей дальнейшей судьбы Стаховича. Он прошёл путь от земского деятеля до одного из лидеров думской фракции «Мирное обновление», побывал депутатом Государственного совета и даже послом в Испании. Он не был революционером в привычном смысле – скорее, классическим правым либералом, который пытался спасти империю путём изменений, не прибегая к «броневикам» и «марсельезам»
В феврале же 1917 года Временное правительство назначило Стаховича генерал-губернатором Финляндии. Но этот пост продлился всего до сентября. Октябрьский переворот окончательно захлопнул дверь в прошлое. Стахович предпочёл эмиграцию, тихий французский юг и работу над мемуарами…
Орловский период остался в истории как редкий пример того, как провинциальная трибуна и характер могут стать триггером для общероссийских перемен, а выступления нашего смутьяна против полицейского произвола и монополии церкви на совесть на годы опередили своё время.
Подписывайтесь на ОрелТаймс в Google News, Яндекс.Новости и на наш канал в Дзен, следите за главными новостями Орла и Орловской области в MAX и telegram-канале Орёлтаймс. Больше интересного контента в Одноклассниках и ВКонтакте.
